Публикации
Но с момента, когда на экране появляется сам Китано (ждать придется долго), играющий художника в старости, сказка становится абсурдной и опасной: дойдя до отчаяния в попытках обрести вдохновение и пылкость, Матису натурально задыхается и обжигается, а потом наконец видит, насколько относительны понятия "талант" и "удача". В этот момент, непростой для героя, потратившего жизнь на битье лбом об изрисованную кем-то другим стену, Китано с горькой иронией поясняет, что Ахиллес догнал-таки черепаху. (Сергеева Жанна, Труд, 27.04.2009)
Драматические ситуации производят куда большее воздействие, когда оказываются пропущенными через невозмутимую и связываемую обычно с комедийными ролями реакцию Матиса-Китано, изобразительная сторона Ахиллеса приобретает необходимую изощрённость, а размышления о смерти как необходимой спутнице творчества и об обречённости художника на вечную бесплодную погоню за успехом искусно сочетаются со злой издёвкой над слепым следованием моде и стремлением "раздвигать сознание" всеми возможными путями. (Иван Денисов, Синематека, 26.04.2009)
Хотя это такой "Фауст по-японски", который не нужен даже Мефистофелю: японцам, доводящим до абсурда технологию копи-паста всей мировой культуры, Китано отвешивает увесистую порцию шпилек. Для зрителя-неяпонца, впрочем, уже не таких чувствительных — на "творцах без творения" в 99 процентах вся культура, судя по всему, и держится. (Вадим Зельбин, Film.ru, 24.04.2009)
Несмотря на внешнюю простоту и в целом тотальное повторение пройденного, весьма глубокий фильм, на котором можно посмеяться, а можно и призадуматься. Все-таки Такеши знает о креативности нечто такое, что нужно всенепременно изучить на собственном опыте. (Станислав Ф. Ростоцкий, Время Новостей, 22.04.2009)
Живописцы, поломайте ваши кисти
И "Ахиллес" обращается в трагикомедию человека, который из последних сил отчаянно разрушает все вокруг себя в попытке дотянуться до того, что называют искусством. (Дарья Горячева, Газета.Ru, 22.04.2009)
Одиссея художника-неудачника — отчасти ироническая, отчасти сочувственная рефлексия о творческом процессе как таковом — уже третий подряд фильм Китано на тему "жизнь в искусстве", но благодаря смене обстановки он смотрится куда энергичнее и ярче, чем более автобиографические "Такешиз" и "Банзай, режиссер!". Герой — не бездарность и даже не конъюнктурщик, но жертва обстоятельств. Матису, ориентируясь на туманные рекомендации знакомого шарлатана, в одиночку проходит — не столько в хронологическом, сколько в логическом порядке — все круги развития живописи и совриска: от стихийного примитивизма через импрессионизм, фовизм, кубизм, абстрактный экспрессионизм и т.д. к почти что акционизму и в финале — readymade. (Станислав Зельвенский, Афиша, 20.04.2009)
Все гениальное непросто
Был бы Китано только художником, возможно, он бы всю жизнь тщетно ждал признания. Или остался бы одним из тысяч артистов комедийного кабаре. Однако случилось иначе. Гения отделяет от просто таланта ничтожная доля миллиметра, волшебное "чуть-чуть". Но эту дистанцию не преодолеть никогда. (Андрей Плахов, Коммерсантъ Weekend, 17.04.2009)
Кажется, что читаешь мемуары Максима Кантора, только Китано, разумеется, куда смешнее и хлеще: инсценировки современных художественных практик поставлены им не только с безупречным, совершенно бастеркитоновским, сарказмом, но и с глубоким знанием материала, с прекрасным чувством цвета.
Логика железная: вам нравится Пикассо? А вот африканским детям больше нравится рис. И ведь не поспоришь. (Василий Корецкий, Time-out, 15.04.2009)
Еще один венецианский фильм — заключительная часть деконструктивно-шизофренической трилогии Китано, исследующего в терминах китча божественную драму (комедию, трагедию) творчества вообще и собственного в частности. "Такешиз" и "Банзай, режиссер!" все дружно обругали, но сейчас, хоть и со скрипом, приходит понимание, что за уличным шумом и фестивальными интригами проморгали подряд три отличных, выстраданных фильма. В апреле есть шанс исправиться. (Иван Куликов, Фильм.ру, 29.12.2008)
Венеция горит ясно
Китано снял трагикомическую историю жизни художника-неудачника, больше того — художника-посредственности. Все, за что он берется — от реализма и импрессионизма до граффити, акционизма и ready made, — глубоко и безнадежно вторично. И тем не менее он истинный художник, жертвующий всем, сжигающий себя ради искусства — однажды буквально. К финалу Китано (играющий пожилого героя сам) попросту стирает вопрос о таланте и бездарности: это не имеет значения. (Олег Зинцов, "Ведомости", 01.09.2008)
