Публикации
Мир глазами овоща
Джулиан Шнабель является одним из ведущих представителей абстрактного экспрессионизма в Америке. Неудивительно, что в его "Скафандре и бабочке" преобладают схожие с живописью задачи: впечатлить и передать эмоциональную палитру парализованного человека. Поначалу смазанные нерезкие пятна на экране порядком раздражают, но ровно до тех пор, пока не станут понятны законы их появлений и исчезновений. А именно законы восприятия человеческим глазом, которые мастерски передал своей камерой любимец Спилберга, оператор Януш Камински. Таким образом, следить за размытыми в кадре медсестрами, больничными окнами и шевелящимися на ветру занавесками придется немало, но занятие это не успевает надоесть — нечеткая картинка вовремя сменяется флэшбеками беспечной жизни богатого редактора Elle. До инсульта в ней было все очень тривиально. (Даниил Смолев, Фильм.ру, 29.07.2008)
"Скафандр и бабочка" построен на сочетании трогательности, отчаяния и подчас избыточных сантиментов. Общение через алфавит и написание книги занимает центр действия. Самого же героя, сильно обезображенного после инсульта, но почти воскрешенного при помощи последних достижений медицины, покажут лишь на 40-й минуте — до тех пор зритель видит действо его глазом, а также слышит его нескончаемые мысли. (Олег Пучко, "Экономические известия" №65 (828), 10.04.2008)
Как выжить после смерти
Матье Амальрик играет Жана-Доминика в прямом смысле слова одним глазом. Этот глаз – его окошко в мир, и Амальрик блистательно решает сложнейшую задачу – показать, как это окошко то закрывается, то открывается, то поблескивает на солнце, то затягивается черными шторами. А потом закрывается вовсе. Но горечи нет. "Скафандр и бабочка" – фильм о едва уловимой подчас разнице между жизнью и смертью. О той разнице, что оказывается не в пользу смерти. (Екатерина Барабаш, "Независимая газета", 12.03.2008)
Несмотря на документальную основу, Шнабель мастерски сочетает воображаемые панорамы с действительными.
Он доказал, что через "попсу" (а что такое, к примеру, граффити?) можно увидеть метафизическую реальность, а в пафосе узреть одну из разновидностей глупости. Это и есть новый, универсальный способ восприятия, которым должен обладать художник XXI века. (Константин Рылёв, Взгляд.ру, 11.03.2008)
Бабочка в скафандре
Хорошо еще, что без малого двухчасовая картина, главное достижение которой заключается в первых пятнадцати минутах, смотрится не скучно, легко и, в хорошем смысле, поверхностно. Без всякого морального отягощения, учитывая положение, в котором оказался главный герой. Ничего удивительного, впрочем: Джулиан Шнабель — художник по основной профессии — добился в свое время немалого успеха, покрывая холсты разбитыми тарелками. (Иван Куликов, Film.ru, 28.02.2008)
"Скафандр и бабочка" — история о превратностях судьбы
Ключевая фраза фильма "…мне понадобился резкий свет несчастья, чтобы познать свою собственную природу". (Наталья Дубинина, dp.ru, 28.02.2008)
Режиссер (Шнабель – известный художник) яркими красками живописует великолепие внутреннего мира героя, где найдется место и островам в океане, и тишине европейских провинций, и миру моды. (Булат Назмутдинов, "Ваш досуг", 25.02.2008)
Что интересно – о чем, собственно фильм – именно о том, чего никто не мог представить и вообразить до тех пор, пока не были получены – таким фантастическим образом – реальные свидетельства: помимо ожидаемого всеми нами трагичнейшего повествования о психологических муках, парализованный рассказал о том, как он обрел способность – воображаемую, быть может – видеть сны наяву, перемещаться в параллельных пространствах и посещать другие миры – прекрасные и недоступные обыденному сознанию. А ведь кино для того и создано, чтобы показывать всем нам такие миры.
Вот такой фильм. Сложный и грустный. Но не беспросветный. (Киноклуб, ЖЖ, 24.02.2008)
Свобода в томатном соусе
"Это очень напряженный фильм. Вы застряли в теле героя на первые полчаса, вы нетерпеливо ждете, когда же вы наконец выберетесь из скафандра. Он делает это, когда пишет книгу и трансформирует свою жизнь в литературу. Это отрицание смерти. Фильм о трансформации тела в книгу", — Джулиан Шнабель. (Семен Кваша, Фильм.ру, 22.02.2008)
Глаз вопиющего
Оператор Януш Каминский мастерски показывает мир с точки зрения "овоща": колыхания занавесок и женского халатика, расплывшиеся краски сквозь призму слезы, любящие визитеры. Жена героя вынуждена не только присутствовать при телефонном звонке любовницы, но и по тому же морганию переводить ей ответ: "Я жду тебя каждый день". (Сергей Полотовский, "КоммерсантЪ-Weekend" №6 (52), 22.02.2008)
Дух в каждой букве
В "Скафандре и бабочке" с помощью слегка перекошенных кадров и смещенного фокуса удается показать, каково это — смотреть на мир единственным здоровым глазом. Изобразительными средствами с добавлением лишь комментария Матье Амальрика в фильме передаются юмор, боль, романтика, зеленая тоска и безнадежно розовые мечты героя когда-нибудь встать на ноги. (Екатерина Чен, "Газета" №33, 22.02.2008)
Пленник собственной неподвижности
Сделать такую картину — и не сфальшивить ни нотой — под силу не просто талантливому, но чистому душой художнику. Жизнь не может сводиться только к сексу, хаосу и пустоте, напоминает нам картина. В жизни есть и позитивные ценности. Урок заключен в той энергии, которую фильм передает. (Борис Тух, Postimees.ru, 21.02.2008)
Зритель смотрит на происходящее единственным глазом парализованного Боби, и именно эта часть раскрывает весь операторский талант Камински. С помощью своего мастерства, использую игру фокуса, светофильтры и простейшие спецэффекты, ему удается передать зрителю весь спектр переживаний невольно заключенного в собственном теле человека. Вторая часть фильма отдана на откуп фантазии. (Digitlife.ru, 20.02.2008)
Экранизировать "Скафандр и бабочку" взялся бородатый техасец Джулиан Шнабель, переквалифицировавшийся в режиссеры современный художник, прославившийся в 80-е скандальным поведением и монументальными панно из битой посуды. Серьезный подход к делу — ради этого фильма он, скажем, выучил французский — принес ему каннскую ветвь за лучшую режиссуру, но по-хорошему он заслужил куда больше — к примеру, отпущение всех прошлых и будущих грехов или что-то еще такое же метафизическое, но страшно ценное. (Петр Фаворов, "Афиша", Москва, 20.02.2008)
Скудность использованных изобразительных и драматургических средств, которыми рассказана эта довольно банальная история о трагедии упущенных возможностей и недолюбленных родственников, вполне сообразна практически ничтожным возможностям главного героя. Однако, тем, что им дано, создатели фильма пользуются с виртузностью Паганини, играющего на одной струне: заставить волю к жизни столь убедительно и трогательно моргнуть на прощание получится далеко не у каждого. (Франсуа Котлер, "Афиша", Москва, 16.02.2008)
Шнабель использовал свое мастерство художника, чтобы создать неповторимую фактуру и атмосферу фильма: здесь есть что-то волшебного фонаря, что-то от галлюциногенного бреда, здесь словно из морской глубины всплывают воспоминания и мечты, фантастические конструкции и видения. (Питер Брэдшоу, The Guardian, 08.02.2008)
В этом фильме нет ничего откровенно сентиментального — язвительное остроумие Боби держит это под постоянным контролем — просто он волнующий, а также человечный благодаря самокритичности героя и прямому, исповедальному подходу. (Анна Смит, BBC, 05.02.2008)
Чтобы стать человеком, надо все потерять — каждый фильм и каждая книга, так или иначе, говорят именно об этом. Но "Скафандр и бабочка" предлагает зрителю наиболее чистый опыт взаимодействия души с телом — а заодно и кинематографа с реальностью, правды с вымыслом. (Empire, 01.02.2008)
Оператор Януш Каминский в значительной мере несет ответственность за то, что фильм избежал опасности превратиться в нечто замкнутое и статичное. Начиная со вступительных кадров, снятых с точки зрения Жана-Доминика, который приходит в сознание, Каминский наполняет экран жизнью и красотой, так что фильм оказывается не столь угнетающим. (Роджер Эберт, Chicago Sun-Times, 21.12.2007)
Это особая картина, которая добивается своей цели, не просто дергая за чувствительные струны сердца. (Джеймс Берардинелли, ReelViews, 30.11.2007)
Каннская победа румынской революции в кинематографе
Матье Амальрик, сыгравший у Шнабеля главную роль, хоть и не часто появляется в кадре, а больше играет закадровым голосом, но тем не менее абсолютно слился со своим трагическим образом... (Антон Мазуров, arthouse.ru, 28.05.2007)
Восхитительный внутренний монолог Амальрика — поочередно иронический, сардонический, панический и сладострастный — в итоге затягивает зрителя. (Джастин Чанг, Variety, 22.05.2007)
То, как Шнабель обращается с текстом книги, предельно далеко от традиционного голливудского биографического фильма с четким началом, серединой и финалом. Напротив, его картина построена как коллаж фактов, снов и фантазий. Она сконструирована как пазл... (Эммануэл Леви, Emanuellevy.com)
Пусть "Скафандр и бабочка" — авангардистский и смелый фильм, но откровенен и реалистичен. Это картина, которую стоит посмотреть, картина, содержащая образы и уроки, которые мощно поражают тебя и не отпускают. (Джеймс Рокки, Cinematical.com)
Фильм об утрате становится прославлением богатства жизненного опыта, поразительно богатой жизни личности. В своих воспоминаниях Боби совершил героический алхимический акт, обратив ужас в мудрость, а Шнабель, следуя его примеру и отдавая должное его успеху, обратил печаль в радость. (А.О. Скотт, New York Times)
К финалу "Скафандр и бабочка" одерживает победу над трудным материалом, но этот замечательный факт не мешает признать, что рассказанная история не является естественной для кино и остается трудным противником. Однако это история, которую нужно было рассказать, и Харвуд и Шнабель рассказали ее лучше, чем мог бы кто-либо еще. (Мик Ласаль, Chronicle)
Головокружительный акт изобразительной смелости и непреклонности духа. Все похвалы Матьё Амальрику, чье исполнение роли Боби, прикованного к постели и показанного во флэшбэках здоровым мужчиной и бабником, можно определить только словом "невероятное". (Питер Траверз, Rolling Stone)
Оригинальный и тонкий фильм одновременно оптимистичный и печальный, наполнен как неожиданным ощущением возможностей человека, так и неизбежным чувством потери. (Кеннет Тьюран, Los Angeles Times)
